Саяпин

Владимир Саяпин. Волчица

Наш коллега из станицы Каневской в своем рассказе обращается к эпизодам Великой Отечественной войны и оккупации Кубани.


Старушки сидели под тенистым тополем и тихо переговаривались: «Слышь, волчица сдохла», — промолвила одна. «Давно пора…» после долгой паузы выдохнула другая, теребя носовой платок и глядя куда-то вниз. Ни царствия небесного, ни упокой её Боже — ничего…

Обычно смерть в этом приюте скорби была событием значимым. Маленькая больница в одной из станиц района как- то незаметно с годами превратилась в приют стариков, доживающих свой век в её стенах. Сюда их свозили со всего района: у кого и в самом деле не было родных, а кто и при живых-то никому не нужен был. Уход любого своего товарища по несчастью, старики старались справить  «по-людски»: доставали из своих скромных пожитков кто пиджак получше, кто накидку. Вечером в столовой обязательно тихонько поминали, разлив с санитарами по чарочке. Но не в этом случае. Вот уже рабочие вынули из грузовика дощатый необитый гроб и понесли его в корпус, но никто не тронулся с места. Только тягучая, как болотная вода, тишина, висела в горячем летнем воздухе…

Волков в ту пору на Кубани развелось тьма. Война и отсутствие мужиков сделала этих тварей настолько дерзкими, что они ничего не боялись. Заходили в станицу, рвали собак, резали скот, а на рождество 1943 года учительница пошла на один из хуторов и была разорвана стаей. Разросшиеся на полях терны скрывали много тайн и костей непонятного происхождения.

Степан Стариков с войны вернулся осенью 44го года, с пустым левым рукавом, и тремя медалями. Разрушенное хозяйство требовало мужских рук, вот и поставили его бригадиром над бабьей тракторной бригадой. Как трудились  в ту пору, выбивались из сил, как загнанные лошади – уже сказано немало. И  Степан от зари до зари пропадал « в степу» , на стане. Там же  и ночевали. Ночами невозможно было заснуть от заунывного волчьего воя, собаки на стане не держались, серые подъели всех.

Весна 45-го выдалась ранней, зацвела степь всеми цветами божьими. Но любой на Кубани знает, что ничто  так не пахнет,  как когда «цвитэ тэрэн». Сейчас этого колючего кустарника почти нестало, а тогда это была кара божья… Как- то в один день Степан кинул на плечо ружьишко и никому ничего не говоря, свернул мешок, сунул за пояс и ушёл в тёрны. Он уже с месяц,  приметил, что волки возле стана выть перестали, хотя кругом всенощную тянули исправно. «Где- то логово», — решил Степан. Ещё по довоенному охотничьему опыту он знал, что волки не трогают человека, нашедшего их нору, но ружьё, всё- таки, взял.

Лобастый щенок, серый с чёрной спиной, не успел вскочить в нору, Степан ухватил его и кинул в мешок. Запустив в яму руку вытащил ещё троих. «Вот и премия», — удовлетворённо подумал Степан. Деловито и безжалостно ударил одного за другим троих о приклад ружья, задержался с четвёртым. Уж очень ему морда понравилась. «Ничего, успеется, покажу Екатерине», — решил Степан, бросил волчонка в  мешок и насторожено оглядываясь, стал выбираться из зарослей. Как гвоздь в спине Степан чувствовал чей-то взгляд. «Не иначе сама», — опасливо подумал он и прибавил ходу.

Волчица ползла, припадая за кочки, хватая в бессильной ярости зубами траву, лязгая челюстями. Набухшие багровые соски волочились по прошлогодней  листве, раздираемые болью.  Молоко из них сочилось, казалось, разбавленное этой физической  и внутренней болью сознания, что вон тот, идущий впереди человек,  уносит её первенцев. Она почуяла их кровь, ярость мутила её сознание, но извечный, проклятый инстинкт не позволял броситься и впиться  клыками в шею этого двуногого. До самого двора  на окраине сопровождала волчица Степана, и только когда он вошёл в дом, из её горла вырвался вопль, крик матери, потерявшей детей. «Ты смотри, как баба тужит», — подумал Степан, качая головой.

 Всю ночь волчица металась у двора. Степан дважды стрелял из ружья, но, спустя время, она возвращалась вновь. Выла она уже не с ненавистью, а со стоном, как измученный горем человек. «Степан, не гневи бога,  отдай ей волчонка», — взмолилась Катерина. Вэдохнув, под  утро, Степан вышел в поле, вынул волчонка и торопливо пошагал к дому. За спиной он услышал радостное повизгивание, с которым щенки встречают мать.

Может и случайно, но всю осень и зиму волки на этот край станицы больше не заходили, а после Победы их потихоньку повыбили. Но до самой смерти Степан не любил вспоминать эту историю. « Матэ вона и у вовка -матэ», — говорил, как отрезал он. И долго, прищурясь, курил, о чём- то думая.

Сын Семёновны, Василий, первый свой отпуск получил летом 41-го. Молодой офицер-танкист уже год отслужил в Бресте, с женой и годовалой дочкой приехал в родную станицу. Как  же она гордилась сыном: в ремнях, сапоги зеркало, значков уйма. Одно грызло старую казачку -невестка.  «Что не мог найти себе не жидовку?», — скорбно бросила она сыну.  «Воны твого  батька в девятнадцатом у груши, на огороди, порубалы». «При чём же здесь Рита?», — недоумевал Василь, но Семёновна непримиримо поджимала губы. Невестку при встрече так и не обняла. Внучку взяла на руки, без улыбки и поцелуя сунула ей карамельку.  А Рита, надо сказать, была как солнечный зайчик. Хохотушка, сама ещё ребёнок,  не спускала дочь с рук. Но где бы она ни была, чтобы ни делала — постоянно ощущала на себе взгляд Семёновны, в котором ничего не было, ни ненависти, ни любви- пустой взгляд. « Ничего, Вася, она привыкнет», — шептала мужу ночью Рита. Тот курил, глядя в потолок и молчал.

 О войне узнали только вечером 22-го  июня. Василий тут же побежал в военкомат, утром его направили в Краснодар. Он понимал, что в Бресте уже делать нечего, воевать придётся, где прикажут. Риту с Наташкой решено было оставить здесь, в станице,так как Минск уже бомбили и не факт, что Ритины родители были живы.

«Мамо, сбережи  моих», — обняв мать промолвил Василь. Ни слова, ни слезинки из глаз Семёновы не выкатилось. Только ещё глубже залегли упрямые морщины в углах губ. Расцеловав жену и дочь, Василий исчез за поворотом…

Потянулись одинаковые до одури дни. Рита устроилась в школу учительницей. Наташа оставалась целыми днями с бабкой. Ребёнок сам придумывал себе игры и тихонько, под шелковицей, сидел, раскладывая кукол  и стекляшки. Так выходило, что Рита со Степановной могли  неделями не перекинуться и словом. Каждая занималась своим делом. Рита помогала свекрови, насколько ей, горожанке, это удавалось, по хозяйству. Рано ужинали и тушили свет, оставаясь каждая со своими думами.

Немцы вошли в станицу ранним утром. Первой проскочила прыткая танкетка, лихо развернувшись у сельсовета. Из неё выскочил молодой, красивый офицер, потянулся и весело посмотрел по сторонам. Потом подтянулись остальные. К вечеру начали распределяться по дворам. Так началась оккупация.

Прошло три месяца, в станице помимо немцев появились полицаи. В одном из них Семёновна узнала пропавшего в гражданскую соседа. Ничего не ответила она на его приветствие, только запахнула платок и проскользнула мимо. В доме у них стояли водители-немцы. Ни хорошего, ни плохого Семёновна и Рита от них не видели. Только Наташке как-то перепала шоколадка. Угостил её пожилой немец, погладив по голове, о чём-то грустно задумавшись.

То холодное утро станица не забудет никогда. Застучали в окна приклады винтовок, из домов стали  выталкивать полуодетых людей, гнали  в центр станицы. По доносам полицаев немцы сгоняли на расправу евреев, жён коммунистов, бывших советских активистов. Постучали в окно и Семёновне. «Мама, это за мной», — прошептала Рита. Семёновна, глядя на иконы, начала креститься. В дом вошёл офицер с двумя солдатами. «Собирайся, юдэ», — бросил коротко он, потом взглянул на испуганную Наташку, окинул взглядом дом, ничего не сказав, вышел. «Богом молю, сберегите Наташку», — взмолилась Рита. Семёновна молча помогла ей одеть пальто, перекрестив на выходе.

На площади, у памятника Ленину, собралась огромная толпа, а посреди площади, в оцеплении автоматчиков, сгрудилось человек пятьдесят, среди которых, зябко ёжась, стояла Рита. Все уже поняли, для чего были согнаны эти люди. Лаяли овчарки, матерились полицаи, в хмуром небе с карканьем носились грачи. Тоскливым взглядом Рита смотрела на станицу, так и не ставшую для неё родной. Одно грело душу — Наташку не тронули. И только успела подумать об этом, как почувствовала: дочка ткнулась ей в пальто, обхватив руками её ноги. Взглянув в толпу,она увидела в первом ряду Семёновну, глядевшую перед собой пустым взглядом. «Забери её!!!!»- в безмолвном крике зашлась душа. В это время полицаи начали подталкивать толпу, направляя её по улице к пенькозаводу, где в огромных ямах стыла чёрная вода.

Рита всё смотрела на Семёновну, моля взглядом забрать внучку, но та глядела перед собой, ничего не видя. В это время немецкий солдат, потихоньку прикрывая полой шинели, оттолкнул  в сторону толпы, чтобы не увидел офицер, девочку. Тот заметил… и промолчал. Рита вздохнула облегченно. Ив это время раздался голос Семёновны: «Гер офицер, вы дытыну забулы!». Аккуратно поправив платок на голове девочки, вытерев ей носик, подвела Наташу к Рите. Вся  площадь  затихла, поражённая. Офицер,опустив взгляд вниз, покачал головой и пошёл к началу колонны. «Волчица!!!» -услышала за спиной выдохнутые с ненавистью слова Семёновна. Толпа расступилась и в тишине старуха, стянув с седой головы платок, побрела по снегу…

Через полчаса на территории пенькозавода застучали автоматные очереди. Ещё два дня шевелилась земля на братской могиле расстрелянных. В полузамёрзшей луже ярко краснела раздавленная сапогом кукла…

Никто не знает, чем жила  Семёновна до освобождения станицы. Изредка мелькала в огороде сгорбленная фигура в чёрном платке, да жидко струился дым из трубы. Её двор люди обходили, как прокажённый.

Письма от Василия шли, девчонки-почтальонки исправно, до победы, вставляли Семёновне треугольники в двери хаты. Но она писем не писала никому,  написать Василию правду никто не решался, несмотря на то, что адрес полевой почты на конверте был.

Василий вернулся в станицу ранним июльским утром 45-го. Красавец майор, вся грудь в орденах, только  чуб сивый, шагал до родной хаты, радостно улыбаясь, здоровался с прохожими, не обращая внимания на их настороженные взгляды. Как столб замерла Семёновна перед сыном, ни слова не вымолвив на вопрос: «Где мои?!». Соседка, обняв его, сказала, что братская могила на заводе. Никто не решился сказать Василию правду. Он зверски пил неделю, не закусывая, рыча от бессильной злобы….

До сих пор никто не знает, кто открыл Василию глаза. С вечера он ушёл к друзьям, и всю ночь  его не было. Сердцем почувствовала Семёновна, что утром что-то будет, помылась, одела чистое, помолилась и села ждать под дерево на лавочку.

Утром распахнулась калитка, в неё вошёл совершенно седой Василий. Подойдя к сидящей матери, он долго стоял молча перед ней, потом расстегнул кобуру и вынул пистолет. Ни одна жилка не дрогнула в лице старухи. Василий медленно пошёл в сад. Через минуту сухо щёлкнул выстрел. Семёновна так и осталась сидеть на лавочке, неподвижно как изваяние…

В больнице был обеденный час, но никто из стариков не пошёл в столовую. Маленькими кучками сидели во дворе приюта, перешёптываясь. Санитары оббили синей тканью гроб, долго ждали, курили, думали, что старушки по заведенному обычаю обмоют, обрядят покойника. Никто не тронулся с места. Вдохнув, санитары сами, как придётся, свершили ритуал. Уложили покойную в гроб, поставили его в беседку. Никто не захотел посидеть над гробом, один только выживший из ума дядя Гриша просидел у её изголовья до утра, раскачиваясь, крестясь и что-то шепча. На другой день грузовик с тремя санитарами отвёз на станичный погост гроб, и ещё одной неприкаянной могилой на краю кладбища стало больше. Через три месяца её затянуло травой, к весне могила осела, через год куда-то делся крест и всё, как и не было на свете человека. Прости Господи, что пришлось её так назвать…

А волчица всё дальше уводила от дома Степана волчонка.

Она, то припадала к земле, чтобы покормить его, то хватала за шиворот и бежала в темноту, подальше от станицы, от ставшего холодным логова. Она ничего не чувствовала, кроме переполнявшей всё её существование животной радости, счастья ощущать в зубах этот тёплый комок.

Просмотров: 354